81590038     

Успенский Глеб - Парамон Юродивый



ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ
ПАРАМОН ЮРОДИВЫЙ
(Из детских лет одного "пропащего")
I
...Юродивый Парамон был самый настоящий крестьянский, мужицкий святой
человек. Происходил он из мужиков, был женат; но, повинуясь гласу и
видению, оставил дом, жену, двух детей и ушел спасать свою душу... Душу он
спасал также русским крестьянским способом, то есть самым подлинным
умерщвлением плоти, основанным на физическом мучении и даже самоистязании:
на голове он носил чугунную, около полупуда весом, шапку, обшитую черным
сукном, в руке таскал чугунную полуторапудовую палку, а на теле носил
вериги. Вериги состояли из цепей, кольца которых были величиной и толщиной
в обыкновенную баранку; цепи эти опоясывали его стан, крестнакрест
пересекали грудь и спину; на спине, там, где цепи перекрещивались, была
прицеплена к ним лежащая на голом теле чугунная доска, в квадратную
четверть величиной, с вылитою на ней надписью: "аз язвы господа моего ношу
на теле моем".
И действительно, он носил на теле настоящие, подлинные и притом ужасные
язвы. Вериги были закованы на нем наглухо, на веки веков, а он, надевший
их в молодых летах, рос, кости его раздавались, и железо въедалось в его
тело; ржавчина и пот разъедали кожу до степени настоящих язв, а в жару,
например в бане, которую он "по грехам" очень и очень любил, раскаленное
железо так пекло эти язвы, что из них лила самая настоящая кровь. Не
довольствуясь этими мучениями, заставлявшими его поминутно, при самом
малейшем движении, испытывать ощущения уколов шила или иглы, он еще любил
жечь на огне, на свечке, пальцы свои, ставить подошву на уголь, не говоря
уже о том, что летом ноги его постоянно были изодраны острыми камнями
мостовой, а зимой кожа на них лопалась до крови от морозов...
Он так глубоко верил в будущее блаженство, так глубоко был проникнут
сознанием того, что выше этой "вечной славы"
ничего нет ни в жизни человека, ни на земле, ни под землей, что всякий
раз, когда его мучила боль от вериг или боль от лопнувшего на огне свечки
пальца, он хотя и не в силах был удержать крупных каплей пота, выступавших
в это время на его лице, но был истинно счастлив, и его обыкновенное,
рябое, с веснушками, мужичье лицо и его обыкновенные, маленькие белесые
мужичьи глаза делались истинно прекрасными, до того прекрасными,
ангельскими, что все, какие бы то ни были при этом, черствые, сухие,
охолоделые души, - все чувствовали, хоть на мгновение, пробуждение чего-то
детски-радостного, чего-то легкого, светлого и бесконечного.
Проживи я еще не пятьдесят, а сто пятьдесят лет, я и тогда, кажется, не
забуду этой фигуры; она припоминается мне всякий раз, когда жизнь, дав
хороший урок, заставит задуматься хотя бы о том, отчего в тебе нет того-то
и того-то, отчего ты не запасся тем-то и тем-то, и принудит искать причин
этих недостатков в обстановке и условиях раннего детства... Корявый,
необразованный, невежественный Парамон, с своей странной теорией спасения
посредством физических страданий, этот простяк святой в такие минуты
припоминается мне как одно (боюсь сказать единственное) из самых светлых
явлений, самых дорогих воспоминаний.
Оставшись рано круглым сиротой, я с шести лет жил у дяди, брата моего
отца, человека семейного, служившегр в одном из губернских присутственных
мест... Часто я, будучи большим, негодовал на воспитание, на забитость,
неразвитость этих воспитавших меня людей; но делаясь стариком и ознакомясь
с жизнью больше, чем я был знаком с нею в двадцать лет, я уж не сержусь на



Назад